— Хау ду ю ду! — небрежно сказал он, помахивая над головой шлемом. — Как поживаете, коллеги?

Потом, водрузив шлем на голову, он протянул мне руку и представился:

— Лесли Вудсток, старый гробокопатель.

Я назвал себя.

— Очень приятно. Прошу извинить за несколько неофициальный костюм и это, — он похлопал себя по небритой щеке. — Как говорится: «а lа guerre comnne a la guerre», не так ли?

Говорил он быстро, с какой-то немножко наигранной, лихорадочной веселостью, и все лицо у него подергивалось, словно от нервного тика. Но голубые глаза под нависшими бровями были печальны и со слезой, как у побитой собаки. От него заметно попахивало спиртом.

— Вы не родственник профессора Вудстока? — начал я, но он тут же перебил:

— Да. Сын. Того самого, знаменитого… Как видите, это у нас наследственное. А это руководитель нашей небольшой экспедиции господин Афанасопуло. Я же, так сказать, главный научный консультант, не более…

Торопливо выпалив все это. он подтащил меня за руку к стоявшему в молчаливом ожидании на сходнях очень высокому и стройному человеку лет пятидесяти в засаленной красной феске. Она никак не вязалась со строгим черным костюмом и белым накрахмаленным воротничком, которыми странный господин Афанасопуло словно делал вызов палящей нубийской жаре. А усы у него были такие черные и длинные, что сразу померк наш горделивый раис.

— Бонжур, мосье, — изысканно приветствовал меня начальник экспедиции, и это были, пожалуй, единственные слова, которые мы от него услышали.

Больше на берег никто не сходил. Остальные участники экспедиции разглядывали нас с палубы. Признаться, их вид несколько удивил меня, как и причудливый костюм господина Афанасопуло. Тут были три европейца неопределенных национальностей, один несомненный представитель Малой Азии — не то сириец, не то турок, и два рослых, плечистых негра-суданца, похожих друг на друга, словно близнецы. Была еще какая-то сильно накрашенная девица в черных очках.